Аляска

МЫ И ДРУГИЕ

Евразийство как идейное движение впервые яв­ственно заявило о своем существовании и стало кристаллизоваться в условиях и в среде русской эмиграции. Русская эмиграция есть явление по­литическое, непосредственное следствие поли­тических событий. Как бы ни старались русские эмигранты уйти от политики, они не в состоя­нии сделать это, не перестав быть эмигрантами. Сущность беженства определяется наступив­шей вследствие известных политических собы­тий паникой: как только причины, вызвавшие панику, перестанут существовать, беженец — поскольку он только беженец — может вернуть­ся на родину. Сущность эмиграции определяет­ся обострившимся до крайних пределов непри­миримым разногласием между убеждениями од­ной части общества и убеждениями правящих кругов: пока это разногласие в убеждениях не кончится, эмигрант не может вернуться на ро­дину, хотя бы там по части причин, вызываю­щих панику (террор, голод и пр.), все стало бла­гополучно. А так как вернуться на родину со­ставляет заветную мечту каждого, то беженцы всегда испытующе расспрашивают друг друга,

Статья была напечатана в сборнике «Евразий­ский временник», книга IV. Берлин, 1925.

не прошло ли то, что нагнало на них панику и когда счи­тать, что больше уже не страшно; а эмигранты испытыва­ют друг друга вопросами о том, при каком характере пра­вительства их принципиальные разногласия можно на­чать считать несущественными. Потому-то политические вопросы не сходят с уст, не выходят из голов русских эмигрантов. Потому-то эмигранты при всем желании вполне от политики отмахнуться не могут. И потому-то, в частности, к каждому идейному направлению в эмигра­ции подходят с точки зрения его политического содержа­ния. С той же точки зрения подходят, разумеется, и к ев­разийству.

Евразийцам предъявляют вопросы: кто вы, правые, левые или средние? Монархисты или республиканцы? Демократы или аристократы? Конституционалисты или абсолютисты? Социалисты или сторонники буржуазного строя? А когда на эти вопросы прямых ответов не полу­чают, то либо заподозривают какие-то глубоко скрытые тайные козни, либо с пренебрежением пожимают плеча­ми, объявляя все это «движение» чисто литературным направлением и простым оригинальничаньем.

II

Причина всего этого недоразумения, всего этого нена­хождения общего языка заключается в том, что в евразий­стве проблема взаимоотношений между политикой и культурой поставлена совершенно иначе, чем к тому при­выкла русская интеллигенция.

Со времен Петра Великого в сознании всякого русско­го интеллигента (в самом широком смысле этого слова, понимая под интеллигентом всякого «образованного») жи­вут, между прочим, две идеи или, точнее, два комплекса идей: «Россия как великая европейская держава» и «Европейская цивилизация». «Направление» человека в значительной мере определялось отношением его к этим двум идеям. Было два резко противоположных типа. Для одних дороже всего была Россия как великая европейская держава; они говорили: какой бы то ни было ценой — хотя бы ценой полного порабощения народа и общества, полного отказа от просветительских и гуманистических традиций европейской цивилизации — подавайте нам Россию как могущественную великую европейскую дер­жаву. Это были представители правительственной реак­ции. Для других дороже всего были «прогрессивные» идеи европейской цивилизации; они говорили: какой угодно це­ной — хотя бы ценой отказа от государственной мощи, от русской великодержавности — подайте нам осуществле­ние у нас в России идеалов европейской цивилизации (т. е. по мнению одних, демократии, по мнению других, социализма и т. д.) и сделайте Россию прогрессивным ев­ропейским государством. Это были представители ради­кально прогрессивного общества.